Я, Геннадий Шишмарёв, поэт, человек тонкой душевной организации и автор трёх сборников лирики, изданных тиражом, который мы с женой деликатно называем «камерным», давно понял одну вещь: в нашей семье тихих дней не бывает. Бывают дни, когда ещё не началось. Вот именно таким — ещё не начавшимся — выглядело это ноябрьское утро, когда за окном мокрый снег с дождём лепил в стекло что-то среднее между слякотью и личной обидой на всё живое.
Нижний Новгород в ноябре — это отдельный философский опыт. Небо цвета застиранной тряпки, лужи с ледяной корочкой, которая проламывается ровно под твоей ногой, и ветер с Волги, который, кажется, читал Достоевского и проникся. Я стоял у окна с кружкой кофе и сочинял в уме строфу про «свинцовый покров ноябрьских туч», когда из детской донёсся звук, не предвещавший ничего хорошего. Звук был примерно такой, как будто кто-то уронил энциклопедию на кота. Но кота у нас нет, зато энциклопедий — достаточно.
Моя жена Алина уже сидела на кухне с папкой документов и телефоном, зажатым между ухом и плечом. Алина — юрист по семейным делам, что в применении к нашей собственной семье создаёт эффект пожарного, живущего в деревянном доме. Она умеет урегулировать споры о разделе имущества между людьми, которые уже не могут смотреть друг на друга, но при этом совершенно бессильна, когда наш старший, Кирилл, начинает доказывать среднему, Мише, что шахматы придумали рептилоиды для контроля над человеческим мышлением.
— Статья сорок девятая, пункт второй, — говорила она в трубку, одновременно переворачивая блинчик и локтем отодвигая от плиты Мишу, который в семь утра расставлял на подоконнике шахматные фигуры в позиции из какого-то турнира 1962 года.
— Мам, это гамбит Эванса, не мешай, — сказал Миша, не отрываясь от фигур.
— Угу, — ответила Алина, но это было адресовано в трубку.
На диване в гостиной, накрытый пледом так, что видно было только светящийся экран ноутбука и две ноги в носках с авокадо, лежал Алинин брат Стас. Стас приехал «на пару дней» в пятницу, сейчас была среда, и определение «пара» явно понималось им в каком-то нестандартном смысле. Стас — программист-фрилансер, и его отношения с реальным миром носили сугубо договорной характер: он появлялся в нём по необходимости, чтобы взять чай или сходить в туалет.
— Стас, доброе утро, — сказал я, проходя мимо дивана.
— Деплой, — ответил Стас.
Это, по всей видимости, означало «и тебе не хворать».
Именно в этот момент из детской вышла наша младшая, Варя, девяти лет, с видом человека, который только что дочитал что-то тревожное. В руках она держала «Большую детскую энциклопедию химии», заложенную на странице, которая, как я успел заметить, называлась «Окислительно-восстановительные реакции».
— Пап, — сказала она тихо и серьёзно, как доктор перед сложным диагнозом, — а ты знал, что перекись водорода при контакте с красителями даёт необратимую реакцию?
— Варя, — так же серьёзно ответил я, — это прекрасное начало разговора. Что случилось?
Варя помолчала секунду, повернулась и указала пальцем в сторону ванной комнаты.
Я не буду описывать всё, что увидел, открыв дверь ванной. Скажу только, что наша двенадцатилетняя Соня стояла перед зеркалом с видом полного спокойствия и художественной удовлетворённости, а её волосы, ещё вчера бывшие обычными тёмно-русыми, сегодня представляли собой нечто среднее между молодой хвоей и старой фисташковой пастой. Зелёный. Насыщенный. Убеждённый в себе зелёный.
— Соня, — произнёс я голосом человека, который старается сохранить спокойствие ради искусства, — завтра фотосессия.
— Знаю, — сказала Соня. — Поэтому и покрасила. Чтобы выделяться.
— Ты выделяешься, — согласился я. — Как светофор на похоронах.
Алина появилась в дверях ванной ровно через тридцать секунд — видимо, материнское чутьё работает быстрее скорости звука. Она посмотрела на Соню. Потом на меня. Потом снова на Соню. Сложила руки на груди с видом человека, который в суде видел всякое, но сейчас несколько растерян.
— Соня Шишмарёва, — сказала она тоном открытия судебного заседания, — объясни мне, пожалуйста, как юридически грамотный человек юридически неграмотному ребёнку: ты понимаешь, что это необратимо?
— Варя мне объяснила про окислительно-восстановительные реакции, — кивнула Соня. — Я читала инструкцию.
— Краска была моя! — Из коридора вынырнул Кирилл, пятнадцатилетний, в футболке с надписью «Истина где-то рядом» и с видом человека, у которого только что похитили важный артефакт. — Я купил её для эксперимента! Я проверял гипотезу, что производители красок скрывают реальный состав по указанию транснациональных корпораций!
— Кирилл, — сказал я, — краска уже на голове у сестры. Гипотезу можно считать частично подтверждённой.
— Это не смешно, пап! Это системное нарушение права на информацию!
— Иди завтракать, — сказала Алина голосом, не допускающим апелляций.
Кирилл ушёл, бормоча что-то про «контроль над химической промышленностью». Миша появился в дверях, посмотрел на Соню, посмотрел на её волосы и произнёс задумчиво:
— Если бы в шахматах была фигура такого цвета, её бы точно никто не ждал.
— Это комплимент? — спросила Соня.
— Это наблюдение, — ответил Миша и ушёл обратно к своим фигурам.
Следующий час прошёл в режиме, который я для себя обозначаю как «семейный военный совет с элементами хаоса». Алина звонила подруге-парикмахеру. Та сказала, что тонирующий шампунь может смягчить цвет, но не уберёт его. Кирилл нашёл в интернете статью о том, что зелёный цвет волос у школьников — это «скрытый сигнал системе», и зачитал её вслух, хотя его никто не просил. Варя молча открыла энциклопедию на разделе «Пигменты» и стала делать пометки карандашом.
— Стас! — позвала Алина, подойдя к дивану. — Стас, у тебя есть машина во дворе. Нам нужно в магазин за тонирующим шампунем.
Из-под пледа показалось лицо Стаса — небритое, задумчивое, слегка потустороннее.
— Я в середине деплоя, — сказал он.
— Стас. Твоя племянница зелёная.
Долгая пауза.
— Насколько зелёная?
— Иди посмотри.
Стас посмотрел. Стас проникся. Стас даже закрыл ноутбук — впервые за пять дней, — и это само по себе было событием исторического масштаба.
— Ладно, — сказал он. — Едем.
Машина Стаса — это отдельная поэма, и я, как поэт, имею право её оценить. «Лада Гранта» 2014 года, цвета «мокрый асфальт», что в ноябрьском Нижнем делало её практически невидимой. На заднем сиденье лежали три пустых стакана из-под кофе, кабель от зарядки, моток изоленты и распечатанная документация к какому-то API на ста двадцати листах. Стас смахнул всё это в сторону жестом человека, привыкшего расчищать рабочее пространство.
Мы сели — я, Стас и Соня, которую Алина отправила с нами, чтобы «она сама выбрала шампунь и осознала последствия своих действий». Педагогический метод был элегантен. Стас повернул ключ зажигания.
Машина сказала «кхе» и замолчала.
Стас повернул ещё раз.
Машина сказала «кхе-кхе» и снова замолчала. За окном мокрый снег с дождём усилился, как будто погода тоже следила за происходящим и решила добавить драматизма.
— Стас, — сказал я осторожно.
— Вижу, — ответил он.
— Она заводится?
— Статистически — да. Эмпирически — сейчас нет.
Соня на заднем сиденье достала телефон и начала снимать происходящее. На вопрос «зачем» ответила, что это «контент». Я решил не углубляться.
Стас вышел под дождь, открыл капот, посмотрел внутрь с видом программиста, которому показали сломанный микроволновка — то есть с профессиональным любопытством и полным непониманием предметной области. Потом позвонил кому-то, поговорил три минуты на языке, состоявшем из аббревиатур, и вернулся в машину мокрый.
— Аккумулятор, — сообщил он. — Надо прикурить.
— От кого? — спросил я, оглядывая двор. Во дворе в эту слякотную среду не было ни одной живой машины с водителем. Только «Лада Гранта» цвета «мокрый асфальт» и мы трое внутри неё.
Следующие двадцать минут я звонил соседям. Сосед с третьего этажа Петрович сказал, что у него нет прикуривающих проводов, но есть самогон, который «тоже помогает». Сосед снизу оказался в командировке. Женщина из четвёртой квартиры сказала, что «у неё автомат», и я так и не понял, имела ли она в виду коробку передач или что-то более оборонительное.
В итоге Стас вызвал такси через приложение, и мы поехали в магазин на «Яндексе», оставив «Гранту» мокнуть во дворе с открытым капотом, что придавало ей вид задумчивого существа, размышляющего о смысле существования.
В магазине Соня долго выбирала между «тонирующим бальзамом» и «оттеночным шампунем», Стас стоял рядом с телефоном и успел, судя по звукам, завершить деплой прямо в отделе бытовой химии. Я взял не тот шампунь — Алина потом объяснила мне разницу, и я до сих пор не уверен, что понял, но сделал вид, что понял.
Когда мы вернулись — снова на такси, потому что «Гранта» так и не ожила, — дома нас встречала картина, достойная отдельного стихотворения. Миша расставил шахматы на кухонном столе и играл сам с собой, комментируя ходы вслух. Кирилл сидел рядом и пытался доказать ему, что «рокировка — это метафора государственного переворота». Варя читала на диване, накрывшись пледом, с фонариком, хотя на улице был день и в комнате горел свет. Привычка читать под одеялом у неё явно не зависела от освещения — это был принцип.
Алина встретила нас у двери, взглянула на пакет из магазина, взглянула на Соню, вздохнула и сказала:
— Ну что, применяем.
Тонирующий шампунь сделал своё дело ровно наполовину. Зелёный стал чуть менее зелёным — скорее «оливковым» или, как я предложил, «цвет незрелого авокадо». Соня посмотрела в зеркало и заявила, что так даже лучше. Алина посмотрела в зеркало и промолчала с видом адвоката, которому клиент только что сообщил нечто, меняющее всю стратегию защиты.
Утром фотосессия прошла своим чередом. Соня встала в третий ряд — так её поставил фотограф, — и на общей фотографии класса она выделялась так, как предсказывал Миша: неожиданно и убедительно. Учительница Тамара Николаевна при виде её волос сделала лицо, которое Кирилл немедленно сфотографировал «для архива».
Вечером мы сидели все вместе — что само по себе редкость уровня солнечного затмения. Стас вылез из-под пледа, потому что его ноутбук сел, а зарядка закончилась. Миша расставил шахматы на журнальном столике. Кирилл рассказывал, что фотосессии в школах — это «сбор биометрических данных», но рассказывал как-то без огня, потому что был занят поеданием пельменей. Варя читала. Соня смотрела в телефон с видом человека, который доволен результатом.
— Стас, — сказал я, — твоя машина до сих пор стоит во дворе с открытым капотом.
— Знаю, — ответил Стас. — Завтра займусь.
— Ты сказал «пара дней» в пятницу.
— Деплой затянулся.
Алина посмотрела на него с профессиональным прищуром юриста, оценивающего шансы в суде.
— Стас, я люблю тебя как брата. Потому что ты и есть мой брат. Но если «Гранта» простоит во дворе ещё неделю, я оформлю её как брошенное имущество.
— Это законно? — искренне удивился Стас.
— Я юрист, — сказала Алина. — Я найду статью.
Миша поднял голову от шахмат:
— Мам, а если пешка стоит на месте слишком долго, её тоже можно считать потерянной?
— В жизни — да, — сказал я.
— В шахматах — нет, — ответил Миша и снова углубился в игру.
Зелёная «Гранта» — то есть, простите, «Лада Гранта» цвета «мокрый асфальт» — простояла во дворе ещё четыре дня, пока Стас наконец не договорился с кем-то из соседей по поводу прикуривающих проводов. Капот всё это время был открыт, и к нему, по наблюдению Вари, несколько раз подходили голуби — «возможно, принимая его за кормушку», как она записала в своём блокноте наблюдений.
Соня на школьной фотографии получилась прекрасно. Зелёный оттенок волос на снимке оказался почти незаметен — фотограф, видимо, поработал с цветокоррекцией. Зато выражение лица Тамары Николаевны, запечатлённое Кириллом «для архива», стало у нас в семье классикой. Мы его распечатали. Оно висит на холодильнике.
Я написал об этом стихотворение. Алина сказала, что оно юридически безупречно, но фактически спорно. Это был лучший отзыв в моей жизни.
Поддержите автора — подпишитесь на наш канал в Дзен.