Антонина Достоевская-Младшая обнаружила, что стоит посреди аэропорта в шубе, с двумя чемоданами и табличкой «TURCIA / ТУЦИЯ», которую успел нарисовать Митя перед самым выходом из дома. Митя — это старший сын, одиннадцать лет, художник-абстракционист, и слово «Турция» на его табличке больше напоминало логотип какой-то скандинавской металл-группы, которую слушала их младшая, Василиса.
— Паш, — сказала Антонина в трубку голосом человека, который только что понял, что стоит не в том аэропорту, — ты точно сказал турагентуре Турция?
Павел Достоевский-Младший, садовник Уральского ботанического сада, человек, умеющий спасти орхидею при минус сорока, но не умеющий читать электронные письма до конца, ответил не сразу.
— Я им писал. Написал: «Тур». Они ответили: «Принято».
— Паша.
— Ну.
— Мы в Туле.
Пауза была такая, что Антонина услышала, как у мужа в трубке скрипит снег под ногами. Он стоял на улице, у машины — их старой «Нивы» цвета «мокрый асфальт», которую они ласково называли «Философ». «Философ» завёлся сегодня утром только с третьего раза и сразу принял вид оскорблённого достоинства — бампер слегка перекошен, правое зеркало примотано синей изолентой. Было минус двадцать три, дым из труб стоял столбом прямо в белёсое небо, и вся картина выглядела так, словно кто-то специально декорировал этот день под «русский апокалипсис».
— То есть мы никуда не летим? — спросил Паша.
— Мы уже прилетели, — сказала Антонина. — В Тулу.
Но это было потом. А началось всё три дня назад, когда в дверь квартиры номер сорок семь в новом ЖК «Солнечный город» — тридцать километров от Екатеринбурга, восьмой этаж, вид на заснеженное поле и одинокий рекламный щит «Скоро здесь будет парк!» — позвонили три раза подряд с французским достоинством.
Антонина открыла дверь и увидела Жанну.
Жанна Аркадьевна Переверзева, крёстная мать Василисы, дизайнер из Парижа, прожившая там восемь лет и теперь страдающая от каждой российской розетки, стояла на пороге в бежевом пальто, с кожаным чемоданом цвета «бургундия» и выражением лица человека, которому только что предложили переночевать в сарае, но он вежлив.
— Mon dieu, — сказала Жанна, глядя на стены прихожей. — Это что, авангард?
Стены прихожей были расписаны Митей. Синие завитки, оранжевые пятна, что-то отдалённо напоминающее осьминога — или куст, художник сам до сих пор не определился. Называлось это произведение «Весна внутри меня», и Паша в своё время сказал только: «Ну хоть обои купить не надо», — и на этом семейное обсуждение закончилось.
— Это Митя, — объяснила Антонина.
— Митя — это болезнь?
— Митя — это сын.
Из глубины квартиры донёсся звук, напоминающий одновременно гром и пылесос. Это Василиса включила новый альбом любимой группы «Grave Moth» — готика, дэт-метал, тексты на старонорвежском, обложка с воронами. Василисе было тринадцать. Она носила исключительно чёрное, красила ресницы в два слоя и на вопрос «как дела» отвечала: «Всё тлен», — что в целом соответствовало действительности.
Жанна слегка побледнела.
— У вас тут всегда так?
— Только по будням, — сказала Антонина и взяла чемодан. — Заходи, Жань. Чай будет.
Жанна зашла. Огляделась. На кухне Паша поливал рассаду, которую тащил с работы с той же регулярностью, с какой другие люди тащат с работы ручки. На подоконнике стояли три горшка с монстерами, два кактуса, которым было уже лет по двадцать, и маленький фикус в красном кашпо, которого звали Борис.
— Ты живёшь в оранжерее? — спросила Жанна у Паши.
— Это называется «биофильный дизайн», — не отрываясь от лейки, ответил Паша. — Читал в журнале.
— В каком журнале?
— «Мир садовода», февраль.
Жанна помолчала. Потом сказала:
— Антонина, нам надо поговорить о твоей кухне. И о прихожей. И о том, что происходит в коридоре.
— В коридоре Василиса нарисовала летучую мышь, — сообщила Антонина. — Мы считаем, это мило.
— Mon dieu, — повторила Жанна — и это стало её девизом на ближайшие три дня.
Путёвки в Турцию купили месяц назад. Антонина нашла тур на двоих: перелёт, отель, всё включено. Впервые за семь лет они с Пашей собирались куда-то вдвоём, без детей, без растений, без летучих мышей на стенах. Жанна приехала специально, чтобы побыть с детьми. Это было согласовано, это было прекрасно, это должно было работать.
Единственное, что Паша сделал самостоятельно, — написал в агентство письмо с подтверждением. Написал быстро, с телефона, в перчатках, потому что на улице было двадцать с лишним ниже нуля, и одна буква в слове «Турция» тихо выпала.
Никто не проверил письмо.
Никто не проверил билеты.
Антонина упаковала крем от загара, лёгкие платья и сандалии.
Паша упаковал книгу о тропических папоротниках.
«Философ» довёз их до аэропорта и там заглох окончательно — прямо у терминала, картинно, как актёр, которому дали умереть в красивом месте. Его пришлось оставить на платной стоянке. Это потом выяснится отдельной историей, но пока — не важно.
Они улетели.
Через два часа приземлились.
И вышли в Туле.
— Паш, — сказала Антонина в аэропорту, глядя на табло, — тут написано «Тула».
— Это могло быть сокращение.
— Сокращение Турции?
— Ну... Тур-ция... Тул...
— Паша.
— Я слышу себя, — сказал он. — Я понимаю.
Тем временем в «Солнечном городе» разворачивалась своя история. Жанна, оставшись с детьми, первым делом попыталась провести ревизию интерьера. Она ходила по квартире с видом хирурга, который смотрит на результаты чужой операции.
— Митя, — сказала она, останавливаясь у стены в гостиной, где поверх прежних Митиных обоев появилось что-то новое: большой круг, внутри которого спираль, внутри которой точка, — что это?
— Вселенная, — сказал Митя, не отрываясь от скетчбука.
— Вселенная круглая?
— Концептуально — да.
— Тебе одиннадцать лет.
— Я рано созрел.
Жанна повернулась к Василисе, которая сидела в углу дивана, завёрнутая в чёрный плед с черепами.
— Василиса, ты не хочешь... пойти погулять?
— На улице минус двадцать три.
— Свежий воздух полезен.
— Смерть — это тоже своего рода свежий воздух, — сказала Василиса, — если смотреть философски.
Жанна открыла рот. Закрыла. Пошла на кухню делать кофе.
Кофемашина не работала. Паша чинил её неделю назад и, по его словам, «починил не до конца, но в целом смысл понятен». Жанна смотрела на кофемашину долго. Потом написала Антонине: «Ваша техника так же работает, как ваш интерьер выглядит».
Антонина написала в ответ: «Жань, мы в Туле».
Ответного сообщения не последовало семь минут. Потом пришло одно слово: «Что».
В Туле было неожиданно хорошо. Это никто не готов был признать вслух, но это было так. Они с Пашей сняли маленькую гостиницу в центре, пошли гулять, зашли в музей самоваров, поели блинов с тульским пряником, и Паша купил в сувенирной лавке набор семян тульских трав, которые, по его словам, «в ботаническом саду ещё не представлены».
— Мы должны были быть на море, — сказала Антонина.
— Да, — согласился Паша.
— Я взяла крем с фактором пятьдесят.
— Я знаю.
— У меня в чемодане три платья и сарафан.
— Ты красивая в сарафане.
— Паша, на улице минус восемь.
— Ты красивая и в пальто.
Антонина посмотрела на мужа. На его нос, покрасневший от мороза, на шарф, завязанный по-дурацки — он всегда так завязывал, с первого курса, когда они ещё только познакомились. На пакет с семенами тульских трав в его руке. И засмеялась. Просто так. Потому что смешно же — прилететь в Тулу вместо Турции, стоять в минус восемь в сарафанном чемодане и смотреть на человека с семенами.
— Паш, а ты знал?
— О чём?
— Что мы летим в Тулу?
Пауза. Небольшая, но характерная.
— Я... заметил опечатку, — сказал Паша осторожно.
— Когда?
— Примерно... за неделю.
— И ты ничего не сказал?!
— Я думал, ты тоже знаешь.
— Почему ты так думал?!
— Потому что ты проверяла билеты. Ты всегда всё проверяешь.
Антонина открыла рот. И в этот момент телефон завибрировал. Сообщение от Жанны: «Антонина, признавайся. Ты это всё специально устроила?»
Следующие двадцать минут Антонина писала Жанне длинный ответ. Потом позвонила. Потом выяснилось, что Жанна тоже знала — Митя написал ей за три дня до вылета большое письмо с рисунком, где была нарисована карта России, стрелка «вы здесь» и подпись «зато самовары». Митя знал, потому что нашёл в телефоне отца письмо в агентство и прочитал — он вообще читал всё, что плохо лежало, это была его художественная натура.
— Митя! — крикнула Антонина в трубку.
— Мам, я тут, — раздался голос Мити из фона. — Всё нормально?
— Ты знал про Тулу?!
— Ну да.
— И ты молчал?!
— Я нарисовал предупреждение, — сказал Митя с достоинством. — Концептуально.
— Что?
— Я нарисовал на твоём чемодане букву «Т» с восклицательным знаком. Ты не обратила внимания.
Антонина вспомнила. Действительно, на ручке чемодана был нарисован маленький маркером знак. Она решила, что это просто Митин автограф. Он подписывал вещи. Это было нормально.
— Василиса тоже знала? — спросила Антонина.
— Василиса сказала: «Тула — это тоже судьба», — ответил Митя. — И пошла слушать музыку.
Антонина опустила телефон. Посмотрела на Пашу. Паша смотрел в сторону — туда, где за заснеженными крышами уходило в белёсое небо дымовое облако из какой-то тульской трубы, ровное и невозмутимое.
— Все знали, — сказала Антонина.
— Выходит, так, — согласился Паша.
— И никто ничего не сказал.
— Ну.
— Жанна. Митя. Василиса. Ты.
— Я думал, ты знаешь.
— Паша, я не знала!
— Тогда ты единственная, — сказал он и немного виновато улыбнулся.
Они стояли на тульской улице, в морозе, и где-то рядом пахло дымом и пряниками, и «Философ» ждал их на парковке екатеринбургского аэропорта — остывший, перекошенный, с синей изолентой на зеркале. Потом выяснится, что за три дня стоянки набежало столько, что проще было купить новое зеркало. Потом Жанна перекрасит одну стену в квартире в «тёплый экрю» и будет спорить с Митей за территорию. Потом Василиса напишет в школьном сочинении «Моя семья» про Тулу и получит пятёрку с пометкой учителя: «Неожиданно глубоко».
Но это потом.
А сейчас Антонина убрала телефон в карман, взяла Пашу за руку в перчатке, и они пошли обратно в сторону гостиницы. Мимо памятника, мимо торговых рядов, мимо старика, который продавал что-то с лотка и посмотрел на них с тем выражением, с каким смотрят на людей в сарафанных чемоданах в январе.
— В следующем году полетим правильно, — сказал Паша.
— В следующем году я сама куплю билеты, — сказала Антонина.
— И всё равно что-нибудь пойдёт не так.
— Обязательно, — согласилась она. — Иначе что рассказывать.
Паша сжал её руку. Дым шёл столбом. Мороз трещал. И где-то в ЖК «Солнечный город», в квартире с нарисованной вселенной на стене, Жанна Аркадьевна Переверзева сидела на диване между готической тринадцатилеткой и юным абстракционистом, пила растворимый кофе из кружки с надписью «Я люблю растения» и смотрела в окно на дым из труб. И говорила тихо, почти про себя, с интонацией человека, который впервые за восемь лет парижской жизни не знает, что сказать:
— Mon dieu. Как же я по этому скучала.