Баба Люба, в своем неизменном фланелевом халате с вышитыми ромашками, была бессменным главнокомандующим кухни. Она считала, что современный мир катится в пропасть, потому что люди перестали ходить в гости с тортом и начали покупать крем для рук в тюбиках, хотя нормальный крем должен быть в баночке, чтобы можно было пальцем зачерпнуть. В тот роковой вечер баба Люба приобрела «Бархатные ручки» с экстрактом ромашки — средство элитное, дорогое, почти как крыло самолета, и потому хранилось оно в святая святых: в старой стеклянной банке из-под сметаны, чтобы не привлекать лишнего внимания и не занимать место в косметичке.
В комнате в это время происходил очередной сеанс «осознанного родительства». Мама Лена, женщина с лицом человека, который только что попытался объяснить коту концепцию личных границ, пыталась донести до матери пользу детокса.
— Мам, ну зачем ты столько зажарки в борщ кладешь? Это же чистый холестерин! — голос Лены вибрировал от сдерживаемого отчаяния. — Нам нужно переходить на осознанное питание. Суперфуды, киноа, смузи из сельдерея...
— Киноа — это корм для кур, Леночка, — спокойно отвечала баба Люба, не отрываясь от чистки картошки. — Борщ должен быть таким, чтобы ложка стояла. Если ложка падает — значит, ты не хозяйка, а просто женщина с блендером.
Тёма, шестилетний агент хаоса с аппетитом промышленного пылесоса, в этот момент находился в состоянии глубокого кулинарного поиска. Он сидел на полу в коридоре и размышлял о том, что жизнь слишком коротка, чтобы есть просто яблоко. Тёма считал себя великим исследователем, а кухню — своей лабораторией. Его главной целью на вечер было создание «Супер-Бутерброда», который объединил бы в себе все доступные в доме вкусы.
Пока взрослые в комнате перешли к обсуждению влияния геополитики на цены на сливочное масло, Тёма совершил молниеносный рейд на кухню. Его взору открылась картина истинного изобилия. На столе, рядом с нарезанным черным хлебом, стояла та самая заветная банка. Белая, густая масса, подозрительно напоминающая домашнюю сметану, манила своим видом. Тёма, не привыкший к долгим раздумьям, когда речь шла о еде, решил, что бабушка наконец-то сдалась и купила ему ту самую «вкусную сметанку», о которой он мечтал всю неделю.
Методика Тёмы была радикальной. Он не стал ограничиваться тонким слоем. Он решил, что бутерброд должен быть монументальным. Сначала последовал кусок хлеба, затем — щедрый, почти архитектурный слой белого крема. Но аппетит разыгрался не на шутку. Тёма обнаружил, что эта «сметана» обладает удивительным свойством: она не просто ложилась на хлеб, а создавала вокруг него некое сияющее облако. К тому же, она пахла... очень странно. С чем-то таким, что Тёма определил как «запах очень чистого мыла в гостях у тети Вали».
Однако исследовательский азарт пересилил подозрения. Тёма решил, что вкус — дело вторичное, главное — текстура. Он съел первый бутерброд с каким-то фанатичным упорством. Второе ощущение пришло позже: во рту стало очень свежо. Настолько свежо, что Тёме показалось, будто он только что прополоскал рот ледяным горным ручьем, в котором кто-то предварительно растворил пачку стирального порошка.
Но Тёма был мальчиком гордым. Он решил, что это новый вид ПП-продуктов, о которых постоянно твердила мама. «Осознанный вкус», — подумал он, добавляя вторую порцию крема на следующий кусок хлеба.
В этот момент в кухню вошла мама Лена, чье лицо выражало крайнюю степень просветления после очередной попытки договориться с матерью.
— Тёмочка, солнышко, ты что ешь? — спросила она, заметив сына, который с задумчивым видом жевал что-то белоснежное.
— Сметану, мам! — гордо ответил Тёма. — Она очень необычная. Она как будто... пузырится. И пахнет как твои руки после душа.
Лена замерла. Она посмотрела на банку. Потом на Тёму. Потом снова на банку. Внутри неё что-то щелкнуло, и осознанность временно уступила место панике.
— Мама! — закричала она, обращаясь в комнату. — Мама, Тёма ест твой крем!
Баба Люба влетела на кухню с такой скоростью, что холодильник «ЗиЛ» испуганно вздрогнул и перешел в режим повышенного шума. Она посмотрела на пустеющую баночку «Бархатных ручек», которая стоила столько, сколько три килограмма отборной говядины, и на внука, у которого губы стали подозрительно мягкими и начали слегка поблескивать на свету.
— Господи помилуй! — воскликнула бабушка. — Мой крем! Моя ромашка! Тёма, ты что, с ума сошел? Это же для кожи! Для эпидермиса!
Тёма, который к этому моменту уже перешел к третьему бутерброду, посмотрел на бабушку с искренним недоумением.
— А почему ты сказала, что это сметана? Она в банке от сметаны!
— Я не говорила! — возмутилась баба Люба. — Я просто поставила её на стол, чтобы руки намазать после картошки!
— Но она такая нежная! — попытался оправдаться Тёма, и в этот момент из его рта вылетел аккуратный, белоснежный мыльный пузырь.
Лена, которая до этого пыталась сохранять спокойствие, вдруг начала тихо смеяться. Это был тот самый смех человека, который достиг предела своих нервных возможностей и перешел на стадию истерического принятия.
— О боже, он теперь сам — один большой суперфуд! — всхлипывала она, прикрывая рот рукой. — Мам, посмотри, у него губы теперь более увлажненные, чем у меня после всей моей косметики за десять тысяч!
— Тут не до смеха, Лена! — сурово отрезала баба Люба, хотя в её глазах уже заплясали смешинки. — Сейчас он начнет пениться, и мы его будем по всей квартире вытирать! Быстро, тащите воду! Промывайте рот!
Начался настоящий бытовой фарс. Тёму, который вовсе не считал себя виноватым, пытались заставить прополоскать рот. Он сопротивлялся, утверждая, что «вкус становится всё интереснее». В процессе борьбы за гигиену Тёма умудрился махнуть рукой и оставить жирный след крема на клеенке, которая тут же превратилась в каток. Баба Люба, попытавшись схватить внука за плечо, поскользнулась и с достоинством государственного чиновника медленно осела на пол.
В воздухе повис густой аромат чеснока и лаврового листа из кастрюли с борщом. Наступила тишина. Только холодильник «ЗиЛ» продолжал гудеть, словно комментируя происходящее на своем низком, утробном языке. Баба Люба сидела на полу в ромашках, Лена стояла с полотенцем в руках, а Тёма смотрел на банку с глубоким раздумьем.
— Ну что, — сказала баба Люба, поднимаясь с пола и отряхивая халат, — теперь мы точно знаем, что осознанное питание — это когда ты понимаешь, что ешь, еще до того, как это попало тебе в рот.
Вечер закончился тем, что вся семья сидела за столом и ела тот самый борщ. Тёма ел очень медленно и осторожно, подозрительно глядя на каждую белую каплю сметаны, которую мама аккуратно клала ему в тарелку. Он замер с ложкой в руке, принюхался к белой капле и с глубоким подозрением прошептал:
— Мам, а эта сметана точно не для эпидермиса?