«Мамочка, он же меня задушит своими нежностями!» – вопль дочки Леры пронзил морозный январский воздух, просочившись даже сквозь двойные рамы, затянутые узорами инея, плотными, как кружево на старинном бабушкином платке. И не был это обычный, театральный вопль двенадцатилетней школьницы, вечно влюбленной то в мальчика из седьмого «Б», то в героя очередного сериала про турецких султанов, который втайне от родителей смотрела на мамином планшете. Нет, этот был искренний, отчаянный, с нотками паники, за которыми явно чувствовалось придушенное «помогите!»
Внутри дома Самоварниковых, что стоял на окраине села Большие Запупырки, наступал хаос, предсказанный астрологами, но проигнорированный всеми здравомыслящими людьми. Правда, здравомыслящих в этом доме по утрам, да еще и при минус двадцати пяти градусах Цельсия за окном, было немного. Особенно когда речь заходила о Пупсике.
– Лерка, он просто играет! – голос папы, Михаила Аркадьевича, дирижера местной самодеятельной хоровой капеллы «Запупырские Соловьи», звучал как призыв к арии в до-мажоре, пытаясь перекрыть грохот, доносившийся из прихожей. – Главное – сохранять ритм! Не теряй темп!
Но какой тут ритм, когда по полу коридора, казалось, несся не то телёнок, не то медведь, а на самом деле – тот самый «карликовый щенок», что каким-то чудом превратился в трёхпудового гиганта по кличке... «Пупсик». Пупсик же, по всей видимости, решил, что утро – это самое подходящее время для активных игр, и его шерстяная, бурая туша, размером с молодого пони, металась между стенами, задевая всё на своем пути. Именно из-за этой утренней «игры» и началась вся заварушка.
В то утро, когда столбик термометра упорно показывал -25°C, а каждый вздох превращался в облачко пара, Пупсик, огромный, неуклюжий и невероятно энергичный, решил, что просто постоять у двери и повилять хвостом – это не наш метод. Он захотел на улицу, и захотел немедленно. С его-то массой в три пуда, что равнялось примерно пятидесяти килограммам, и силой, сопоставимой с буксирным катером, любая попытка сдержать его была подобна попытке остановить товарный поезд пальцем.
– Спокойствие, только спокойствие! – это уже мама, Ирина Викторовна, SPA-менеджер районного санатория «Берёзка», чей голос обычно струился, как аромат лавандового масла, теперь был натянутой струной, готовой вот-вот лопнуть. Она пыталась удержать Пупсика за ошейник, который, казалось, был пришит к её руке. – Пупсик, нет! Ты же вчера был на пробежке! Твоя карма не позволит тебе снова наделать луж на ковре! Нам нужен не детокс-забег, а терморегуляция помещения!
Но Пупсик, несмотря на свою кличку, которую ему дала дочка Лера в память о «маленьком, миленьком щеночке», купленном на птичьем рынке год назад, не обращал внимания ни на карму, ни на терморегуляцию. Он рвался вперёд, и его огромная, шерстяная туша, размером с молодого пони, металась между стенами, задевая всё на своем пути. Именно в этот момент, когда Михаил Аркадьевич, дирижер местной хоровой капеллы, пытался спасти свой концертный фрак от Пупсиковых зубов, а Лера вопила о своих «нежностях», Пупсик, совершив очередной «импульсивный прорыв», рванул к входной двери.
Дверь, крепкая, дубовая, сделанная еще прадедом, но не рассчитанная на таран крупнокалиберным псом, жалобно скрипнула. А затем, со смачным треском, вылетела из одной из петель, открывая взору всю прелесть январского утра в Больших Запупырках. Морозный воздух, густой и колкий, как будто кто-то рассыпал по комнате миллионы ледяных иголок, хлынул в прихожую. В одно мгновение на деревянных панелях, на зеркале, на старой вешалке начали образовываться белоснежные узоры, а домашний кот Васька, который до этого спокойно дремал на батарее, взвизгнул, как перепуганный виолончель, и юркнул под диван, явно посчитав, что апокалипсис уже наступил, и ему там будет безопаснее.
– Маэстро, что за фортиссимо?! – Михаил Аркадьевич, бросив фрак, кинулся к двери, пытаясь хоть как-то ее приладить обратно. Но дубовая махина висела на одной петле, угрожая обрушиться в любой момент. Его голос был полон отчаяния, как будто весь оркестр фальшивил на кульминации. – Это же не просто диссонанс, это целая какофония! Мы же замерзнем! Наш дом перестанет быть сонатой и превратится в ледяную реквием!
Ирина Викторовна, сжимая в руке теперь уже бесполезный ошейник, лишь схватилась за голову, ее обычно уложенные волосы разметались.
– Нам нужен не маэстро, а сантехник или плотник! Или оба! Это же настоящий обвал энергоэффективности! Все наши SPA-процедуры по сохранению тепла дома пошли насмарку! Я чувствую, как падает уровень коллагена в наших стенах!
И тут на кухню, прижимая к уху старенький транзистор, из которого, кроме хрипящих новостей, доносилось непонятное шипение, вышел дедушка, полковник КГБ в отставке, Аркадий Петрович. Он был в своих любимых вязаных носках, но на его голове уже красовалась шапка-ушанка, а глаза осматривали помещение с прищуром. На его лице, обычно суровом, читалась глубокая озабоченность. Он привык к порядку, а тут – такой беспорядок.
– Шифровка, – пробормотал он, прислушиваясь к помехам. – Явно шифровка. И эта погода... Неспроста. Это они, гады, активизировались. Секретный холодный фронт, чтобы скрыть свои операции. И этот сквозняк... он нарушает акустическую безопасность!
Ирина Викторовна, едва успев поставить на стол тарелки с горячими блинчиками, которые мгновенно покрывались инеем от соприкосновения с промерзшим воздухом из приоткрытой двери, лишь устало вздохнула.
– Папа, это просто мороз, а шипение – это радио плохо ловит из-за инея на антенне. Какая шифровка, в Больших Запупырках? Кому мы тут нужны, кроме сельсовета, которому мы платим налоги?
Аркадий Петрович лишь строго посмотрел на дочь, как будто она только что выдала государственную тайну.
– Именно! Кому мы тут нужны? Вот в этом-то и кроется главная конспирация! Кто бы мог подумать, что именно в Запупырках... И этот пёс! Он слишком много ест! Наверняка на спецпайке! Не иначе как вражеский агент, внедренный в тыл!
Пупсик, словно почувствовав, что его обсуждают, в этот момент вылетел из коридора, круша все на своем пути, и приземлился прямо у ног Аркадия Петровича, сбив с его головы шапку-ушанку. Дедушка, не дрогнув, поднял шапку, отряхнул ее от собачьей шерсти и, прищурившись, уставился на Пупсика.
– Глаза умные. Слишком умные для собаки, выращенной на картошке. Разведчик, под прикрытием. А может, и биооружие, способное вызвать хаос в быту.
Лера, наконец освобожденная от Пупсиковых «нежностей», счастливо выскочила на кухню, потирая покрасневшую щеку.
– Дедушка, он просто любит меня! Он такой милый! Он даже слушает мои стихи! Он понимает мои чувства, мои порывы!
– Стихи? – Аркадий Петрович вопросительно поднял бровь. – Что за стихи? Про Родину? Про партию? Про бдительность?
– Про любовь! – с придыханием ответила Лера, тут же смутившись. – Про принца на белом коне и про то, как наши души сливаются в едином порыве космической любви... И про то, как он спасает меня от драконов, ну, то есть, от алгебры!
Михаил Аркадьевич, который в этот момент пытался извлечь из пасти Пупсика свой дирижерский фрак, спасенный в последний момент от полного уничтожения, лишь покачал головой.
– Лера, у нас тут не до космической любви. У нас тут... опера! Причем в очень драматичном ключе. Этот Пупсик... Он как турецкий гамбит, постоянно на шаг впереди. И его действия не поддаются никакой партитуре!
В этот момент, когда семья Самоварниковых пыталась прийти в себя после утреннего инцидента с дверью, в воздухе повисла звенящая тишина. Она была настолько абсолютной, что слышно было, как снаружи хрустит снег под порывами ветра. Но длилась она недолго. Из прихожей, где ветер завывал, проникая сквозь щели, раздался странный, булькающий звук. Затем послышался тонкий свист, который постепенно перешел в пронзительное шипение, словно разладилась вся духовая секция оркестра.
– Кажется, у нас не только дверь, – пробормотала Ирина Викторовна, чьё лицо приобрело оттенок благородной бледности, что она обычно называла «антистрессовым тоном». – Я чувствую... запах влажности. И не тот, что бывает после горячего душа или ароматерапии. Это запах… беды.
Михаил Аркадьевич, который всегда отличался обостренным слухом, прислушался.
– Это не просто влажность, Ирочка. Это... как соло на флейте, только соло водопроводной трубы, которая явно вышла из-под контроля. Форшлаг какой-то.
И точно, из-под пола, а точнее, из того места, где обычно пролегали трубы, ведущие к санузлу, начала сочиться вода. Сначала робкой струйкой, затем всё увереннее, превращаясь в маленький ручеек, который, едва показавшись на поверхности, тут же начинал замерзать, образуя живописные ледяные сталактиты и сталагмиты на полу, словно кто-то решил создать экспозицию современного искусства прямо в прихожей.
– Труба! – воскликнул Михаил Аркадьевич. – Давление! Надо срочно перекрыть! Это же крещендо водопада!
– Ничего не надо перекрывать! – рявкнул Аркадий Петрович, который уже стоял на четвереньках, изучая лужу, словно расшифровывая секретную карту. – Это отвлекающий маневр! Они хотят, чтобы мы думали о трубе, пока они проникают через крышу! Или через канализацию! Где моя отмычка? И бинокль? Этот лед... он же не просто лед, это криптографический элемент!
Лера, глядя на замерзающую воду, внезапно просияла, её глаза заблестели, как у героини романтической драмы.
– Дедушка, это же так романтично! Как в сказке про Снежную Королеву! Мы можем сделать ледяной дворец! Представляешь, какой простор для воображения!
– Ледяной дворец мы сделаем в морге, – пробурчал Михаил Аркадьевич, который уже полз по полу, пытаясь найти вентиль. Его лицо было красным от напряжения, а руки уже успели промокнуть и покраснеть от холода. – Если не перекроем воду, то замерзнем к чертовой матери!
Ирина Викторовна, между тем, успела схватить телефон.
– Я звоню в сельсовет! Пусть присылают аварийку! Или хотя бы того мужика, который чинит стиральные машины. Он же, кажется, говорил, что разбирается во всём. Это экстренный случай, требующий немедленного вмешательства для восстановления энергетического баланса дома!
Но сельсовет, видимо, ещё спал под одеялом январского мороза. Телефонная линия, прохрипев что-то неразборчивое, оборвалась.
– Ну вот, – вздохнула Ирина Викторовна. – И связи нет. Полная изоляция. Прямо как на одном из наших детокс-ретритов, только без массажа, скрабов и с ледяным полом.
Пупсик, видя такое оживление, радостно завилял хвостом, задев при этом стоящий на тумбочке горшок с фикусом, который был фамильной реликвией и, по словам Ирины Викторовны, «накапливал положительную энергетику». Горшок, не выдержав такого напора, рухнул на пол, рассыпав землю и осколки.
– Это провокация! – заявил Аркадий Петрович, мгновенно переключившись на новый объект внимания. Он поднял один из осколков, словно улику. – Фикус! Он что-то скрывал! Наверняка в нём был передатчик!
Михаил Аркадьевич, который уже весь промок и ощущал, как пальцы на руках теряют чувствительность, пытаясь заткнуть трубу старым полотенцем, лишь застонал.
– Папа, это просто собака! Огромная, но просто собака! И фикус – это просто фикус!
Труба, однако, была не просто трубой. Она была магистральной, и ее повреждение грозило оставить без воды не только дом Самоварниковых, но и несколько соседних участков, чьи скважины, к счастью, ещё работали. Вода лилась всё сильнее, а морозный воздух, проникающий через выбитую дверь, ускорял процесс замерзания, превращая прихожую в скользкий каток, по которому уже невозможно было передвигаться без риска сломать себе что-нибудь.
– Что будем делать? – спросила Ирина Викторовна, обхватив себя руками и ёжась от холода. – Мы же тут замёрзнем. Это совсем не wellness-процедуры. Это экстремальный chill-out, который может закончиться простудой.
Михаил Аркадьевич поднялся, весь мокрый и потный, с земли. Его обычно аккуратная прическа дирижера растрепалась, а глаза горели от безысходности.
– Нам нужна стратегия! Как в симфонии – каждый инструмент должен играть свою партию! Я буду пытаться перекрыть воду, ты, Ира, ищи что-нибудь, чем можно заткнуть щели в двери, чтобы хоть немного снизить теплопотери, а Лера... Лера, ты можешь найти хотя бы какой-нибудь обогреватель? Или хотя бы найти телефон с зарядом, чтобы позвонить по экстренному номеру, если он вообще есть в Запупырках?
– Я могу написать песню про наши страдания! – предложила Лера, вытирая слезы, которые тут же замерзали на щеках. – Это будет такая драматичная баллада! Про холод, про безысходность и про то, как любовь побеждает всё!
– Потом напишешь! – рявкнул Михаил Аркадьевич, редко повышавший голос. – Сейчас нужна не баллада, а тепло! И срочные меры!
Аркадий Петрович, между тем, достал из кармана какой-то старый компас и начал крутиться на месте, словно искал направление на секретную базу.
– Они пришли с севера! Я чувствую! И этот лёд... это их след! Это же тактика выжженной земли, только наоборот – тактика замороженной земли!
В этот момент, когда все были заняты своими задачами, Пупсик, который до этого сидел у двери, виновато опустив голову, вдруг поднялся. Он понюхал воздух, затем подошел к замерзающей луже, ткнул в нее носом, а затем, словно вспомнив что-то, резко развернулся и бросился на улицу, через выбитую дверь. Он исчез в белой пелене январского утра, оставив за собой лишь глубокие следы на свежем снегу.
– Куда?! – закричала Ирина Викторовна, едва не упав на скользком полу. – Он же на морозе замерзнет! Он же такой нежный!
Но Пупсик уже был на улице, и его огромные лапы, оставляя глубокие следы на свежем снегу, несли его куда-то в сторону соседских домов, словно он знал секретный маршрут.
– Преследует цель, – пробормотал Аркадий Петрович, явно впечатленный. Он забыл про компас и сосредоточенно следил за исчезающим Пупсиком. – Агентурная работа. Я же говорил – слишком умён! Он пошел за подкреплением!
Семья Самоварниковых, замерзая в собственной прихожей, где вода продолжала замерзать, превращая всё в ледяную ловушку, лишь беспомощно смотрела вслед убегающему псу.
– Он же наш единственный шанс! – воскликнула Лера. – Он пошёл звать на помощь! Как Лэсси! Как верный спутник, который приносит весточку!
– Лэсси никогда не ломала входную дверь и не рвала водопроводную трубу, – устало заметила Ирина Викторовна, пытаясь прикрыть дверной проём старым одеялом, которое мгновенно задубело от мороза, превратившись в жесткую доску.
Прошло минут десять. Десять самых долгих минут в жизни Самоварниковых. Мороз пробирал до костей. Вода продолжала литься, а лед уже покрыл большую часть прихожей, угрожая добраться до кухни. Казалось, что выхода нет, и дом вот-вот превратится в хрустальный гроб. Михаил Аркадьевич уже почти смирился с тем, что их дом превратится в ледяную скульптуру, достойную выставки авангардного искусства, и мысленно репетировал погребальный марш. Ирина Викторовна представляла, как будет описывать этот инцидент клиентам, как пример экстремального закаливания и «шоковой терапии для организма». Лера уже начала придумывать рифмы к словам «труба», «беда» и «холодный конец». Аркадий Петрович, тем временем, сидел на полу в позе лотоса, прислушиваясь к звукам ветра и пытаясь уловить «переговоры шпионов», которые, по его мнению, уже праздновали свою победу.
И вот, когда надежда начала таять быстрее, чем вода замерзала, послышался лай. Громкий, радостный лай Пупсика. И не один. За ним следовал еще один, более басистый лай, явно принадлежавший соседской овчарке, Барбосу. А затем, сквозь морозную мглу, показался силуэт человека. Человек был в валенках, старой фуфайке, которая явно видала лучшие времена, и с огромным разводным ключом в руках. От него пахло свежей рыбой и дымком костра. Это был Прохор Семенович, сосед Самоварниковых, бывший механик, а ныне просто любитель порыбачить в любое время года, даже в -25°C.
Прохор Семенович, обычно неразговорчивый и угрюмый, сегодня выглядел на удивление бодрым, его щеки были румяными от мороза. Рядом с ним, радостно виляя хвостом, бежал Пупсик, а Барбос, его соседский друг, почтительно следовал за ним, словно почётный караул.
– Что, Михалыч, беда приключилась? – хриплым, прокуренным голосом спросил Прохор Семенович, кивая на выбитую дверь и замерзающий пол. Он говорил медленно, обстоятельно. – Ваш Пупсик меня прямо с рыбалки вытащил. Думал, волки погнались, а он меня за рукав тащит и к вам ведет. Я уж понял, что что-то не так. Умный пёс, однако. Знает, к кому за помощью идти.
Михаил Аркадьевич, чуть не расплакался от облегчения, словно его симфония, наконец, нашла свой спасительный аккорд.
– Прохор Семенович, спаситель! У нас тут... оперный финал! Труба лопнула, дверь вылетела! Мы уж думали, всё, конец Запупыркам!
– Ну, дверь – это к плотнику, – спокойно ответил Прохор Семенович, деловито осматривая место происшествия. Его взгляд был цепким и опытным. – А вот с трубой – это ко мне. У меня там, в сарае, как раз есть кое-что для таких случаев.
И он, не дожидаясь приглашения, направился к лопнувшей трубе. Его движения были точными, уверенными, без лишней суеты, как будто он всю жизнь только и делал, что чинил трубы в мороз. Он быстро оценил масштаб бедствия, достал из своей сумки какие-то инструменты, обмотал трубу изолентой, затем наложил на неё хомут, а потом, каким-то неведомым для Самоварниковых способом, перекрыл воду в подвале, который, к счастью, не успел промёрзнуть до основания. Через пятнадцать минут вода перестала течь.
– Готово, – сказал Прохор Семенович, вытирая руки грязной ветошью. – До весны дотянет, а там уж можно и капитальный ремонт делать. А дверь... Дверь можно временно фанерой заколотить. У меня в сарае есть кусок.
Самоварниковы смотрели на него как на волшебника, спустившегося с небес, или, по крайней мере, пришедшего с рыбалки.
– Спасибо вам, Прохор Семенович! – воскликнула Ирина Викторовна, её голос снова стал мягким и ласковым. – Вы наш ангел-хранитель! Настоящий SPA-спаситель! Вы восстановили наш энергетический баланс!
– Спаситель, говорите? – Аркадий Петрович, который всё это время наблюдал за соседом с самым что ни на есть подозрительным видом, вдруг поднялся, его глаза сузились. – А почему он так быстро приехал? Почему у него всё с собой? И откуда он знал про трубу? Это же неспроста! Это явно подстава! Слишком профессионально!
Прохор Семенович лишь усмехнулся в усы, на которых замерзли искорки инея.
– Да какой я шпион, Аркадий Петрович. Просто знаю, как в Запупырках трубы прокладывают. И то, что они рано или поздно лопаются зимой, если не утеплять. А Пупсик ваш... Он умный, да. Он мне вчера рыбу принёс. За то, что я его кормил летом, когда вы в город уезжали. Вот и решил отплатить.
Эта фраза, сказанная с невозмутимым лицом, заставила Самоварниковых остолбенеть.
– Рыбу? – переспросил Михаил Аркадьевич, его голос дрогнул, как диссонанс в оркестре. – Пупсик носил вам рыбу?
– Ну да, – кивнул Прохор Семенович. – Вчера вот щуку притащил, килограмма на два. Я её как раз на уху приготовил. Сейчас пойду доваривать. Приходите на обед, пока горячая.
И он, забрав свои инструменты, неспешно удалился, сопровождаемый Пупсиком, который радостно вилял хвостом, и Барбосом, который, кажется, был искренне доволен таким поворотом событий.
– Он... он шпион, – пробормотал Аркадий Петрович, глядя ему вслед. – Но какой хитрый! Принёс рыбу, чтобы втереться в доверие! А потом... кто знает, что потом! Возможно, он пытался склонить Пупсика к сотрудничеству!
Лера, которая всё это время стояла, счастливо улыбаясь, вдруг воскликнула:
– Дедушка, он не шпион! Он просто добрый! И Пупсик такой молодец! Он мой настоящий принц на белом коне! Только без коня! И без принца! Но он спас нас! Он – воплощение настоящей любви и преданности!
Ирина Викторовна, наконец-то почувствовавшая тепло и облегчение, обняла дочь.
– Да, доченька, он молодец. Наш Пупсик. Наш карликовый щенок, который превратился в спасателя Запупырок. И в настоящего SPA-терапевта для наших нервов.
Михаил Аркадьевич, глядя на слегка покосившуюся, но теперь уже закрытую фанерой дверь, и на спасенные трубы, улыбнулся. Его глаза светились, как у дирижера после удачного концерта.
– Знаете, а ведь это была настоящая симфония хаоса! С трагическим началом, бурными кульминациями, но с очень неожиданным, но таким гармоничным финалом. И главный солист... – он посмотрел на удаляющегося Пупсика, – был наш Пупсик. Он, оказывается, настоящий маэстро по управлению катастрофами. Своего рода рок-звезда сельской жизни.
Вечером, когда семья Самоварниковых, отогревшись и накормленная вкуснейшей ухой от Прохора Семеновича, сидела за столом, Аркадий Петрович, несмотря на все доказательства, продолжал бубнить про шпионов и диверсии, про тайные операции и биооружие. Но его уже никто не слушал, его голос стал фоновым шумом, привычным аккомпанементом семейной жизни.
Лера писала новое стихотворение – про отважного пса, который спас свою семью от ледяного плена, и про соседского мудреца, который пришел на помощь. Ирина Викторовна наносила на лицо маску из огурцов, восстанавливая душевное равновесие и мечтая о настоящем лавандовом массаже. А Михаил Аркадьевич, потягивая чай с малиновым вареньем, думал о том, что жизнь в Больших Запупырках, с ее неожиданными поворотами и грандиозными собаками, порой куда интереснее любой оперы, и что самые глубокие драмы разыгрываются не на сцене, а в собственном доме.
Пупсик же, сытый и довольный, спал на своем коврике у печки, изредка подергивая лапой во сне, словно воображая себя то гончей, то рыболовом, то секретным агентом, который только что выполнил особо важное задание. Его судьба, от «карликового щенка» до «спасителя Запупурок» и «принца на белом коне» (без коня), стала семейной легендой, которую Самоварниковы пересказывали каждому новому гостю.
А Прохор Семенович, который так и не раскрыл свой секрет, кроме того, что Пупсик носил ему рыбу, был теперь не просто соседом, а человеком, который всегда «знал, как в Запупурках трубы прокладывают». И