Прошло три года. Три года мы, Плюшкины-Новые из Малых Кочек, вспоминали тот промозглый ноябрьский день, и каждый раз не могли удержаться от смеха. Он был худшим и лучшим в нашей жизни одновременно. Худшим, потому что мы чуть не сгорели от стыда, лучшим – потому что, ну, как минимум, было весело. А всё началось с самого обыкновенного утра, такого типичного для Малых Кочек, что хоть в рамку вешай и на стену.
Мокрый снег с дождём барабанил по единственному пластиковому окну в нашем старом бревенчатом доме, который Игорь, мой муж-моряк, упорно называл «нашей земной гаванью». Я, Ирина, ландшафтный дизайнер по призванию и по диплому, смотрела на этот унылый пейзаж и пыталась представить, как бы я его «озеленила». Сначала хотелось взвыть, потом – взять лопату и начать сажать что-нибудь яркое прямо посреди этого серого апокалипсиса. Ноябрь в Малых Кочках – это не только мокрый снег, это ещё и особенный запах сырости, перемешанный с ароматом копчёной колбасы от соседей и чем-то неуловимым, похожим на надежду, что весна всё-таки наступит.
В прихожей, куда с улицы тянул сквозняк, раздавалось ритмичное «Плие-раз, два, три! Фуэте-четыре, пять, шесть!» – это наш старший, Миша, одиннадцати лет от роду, будущая звезда Мариинки, репетировал свою партию. Его тонкая, ещё детская фигурка грациозно выписывала пируэты между отцовскими сапогами, оставленными сохнуть, и непонятно как оказавшимся там старым рыболовным сачком Василия Петровича, нашего соседа-рыбака, который обычно хранил его на чердаке. Сачок, облепленный парой сухих водорослей, висел на гвозде, предназначенном для ключей, и как бы намекал, что в этом доме всё идёт не по плану.
Из комнаты младшего, восьмилетнего Глеба, доносились заглушенные, но узнаваемые звуки «Крематория» или чего-то ещё более тяжёлого. Глеб, наш маленький гот, уже с утра облачался во всё чёрное и рисовал стрелки на глазах, несмотря на мои уговоры не травмировать психику одноклассников в первом классе. «Мама, это не травмирует, это выражает мою внутреннюю тьму», – авторитетно заявлял он. Я смирилась. Попытки нарядить его в жёлтые или зелёные кофточки закончились тем, что он просто отказывался выходить из дома, пока не получит свою порцию «мрака».
На кухне Игорь, мой надёжный капитан, только что вернувшийся из рейса, с видом человека, которого высадили на необитаемый остров без компаса, пытался совладать с нашей кофеваркой. Он привык к строгому расписанию и порядку на корабле, где каждый винтик на своём месте. Наш дом, с его творческим хаосом, выводил его из равновесия.
– Ирина, ну как можно так жить? – его голос был глуховат, как гудок парохода. – Это что, опять сачок Василия Петровича? Он же в прошлый раз у нас в кладовке нашёлся!
– Дорогой, ну что ты, это же придаёт шарм! – я погладила его по плечу. – А кофеварка… она просто творческая личность. Как я. И как наши дети.
Игорь только крякнул и снова принялся стучать по кофеварке. За окном промозглая серость постепенно сгущалась, обещая не день, а целую вечность ноября.
В дверь постучали. На пороге стояла Леночка, моя кузина. Инстаграм-блогер, специалист по «аутентичному контенту» и «ламповым моментам». Она приехала к нам погостить, чтобы «почувствовать настоящую русскую деревню».
– Ирочка, дорогая! – Леночка, вся в ярких пуховиках, с огромным рюкзаком и селфи-палкой, впорхнула в дом, тут же доставая телефон. – Какой свет! Какая фактура! Это просто бомба для сторис!
Она тут же принялась снимать Мишу, который в этот момент неуклюже зацепил сачок Василия Петровича и рухнул на пол, пытаясь сохранить равновесие.
– О, боже, это же драма! Настоящая! – воскликнула Леночка, не отрываясь от объектива. – Какая искренность!
Миша, будущий балерун, смутился до кончиков ушей. Глеб высунулся из своей комнаты, мрачно оглядел гостью, и снова скрылся за дверью, откуда тут же донеслись усиленные гитарные риффы.
Завтрак превратился в фотосессию. Леночка фотографировала всё: овсянку, яйца, даже мою несчастную попытку украсить бутерброды укропом.
– Ирочка, это же так органично! Такой хенд-мейд! – она вертела тарелку, пытаясь поймать «тот самый ракурс». – А это что, настоящий самовар?
Я кивнула. Самовар был подарком Игоря на день рождения, и он исправно коптил кухню каждый раз, когда я пыталась его растопить.
В разгар завтрака, когда Леночка уже выкладывала в сторис «утренние лучи добра в Малых Кочках», Глеб, наш маленький гот, с самым серьёзным видом вошёл в кухню. На голове у него сиротливо сидела старая фуражка Игоря, которую тот обычно носил в море, а в руке он держал помятую папку.
– Дедушка! – Глеб обратился к Игорю-старшему, отцу моего мужа, который приехал к нам вчера и тихонько попивал чай, пытаясь слиться со стеной. – Я тебя записал.
Дедушка, бывший капитан дальнего плавания, а ныне тихий пенсионер, вздрогнул.
– Куда записал, внучок? На рыбалку?
– На конкурс чтецов! – гордо заявил Глеб. – В Доме Культуры! Сегодня в три!
По кухне пронёсся вздох. Игорь поперхнулся кофе. Я уронила ложку. Леночка, забыв про фото, уставилась на Глеба.
– На что? – прохрипел дедушка.
– На конкурс! – Глеб открыл папку, где лежала аккуратно переписанная, но весьма подозрительная рукопись. – Я выбрал тебе самое сильное стихотворение. Про настоящую боль.
Дедушка, которому уже под семьдесят, и который стихи читал в последний раз, наверное, в школе, медленно взял папку. Он просмотрел пару строчек, его брови поползли вверх, а глаза стали круглыми.
– Внучок, это… это… – он замолчал, подбирая слова.
– Это экспрессия! – выпалил Глеб. – Мне очень понравилось. Там всё по-настоящему. Про отчаяние. Про жизнь.
Мы с Игорем переглянулись. Завтрашний день уже не казался таким унылым. Он обещал быть фееричным.
Репетиции начались немедленно. Дедушка, сидя в кресле, пытался разобрать почерк Глеба и бормотал что-то под нос.
– «О, бездна чёрная, в которой тонет…» – бормотал он, морщась. – Глеб, это что за бездна такая?
Глеб, сидящий рядом, в наушниках с тяжёлой музыкой, подбадривал его:
– Дедушка, чувствуй! Это изнутри должно идти! Представь, что ты на самом дне океана!
Я, как ландшафтный дизайнер, не могла пройти мимо.
– Дедушка, а может, мы сделаем тебе сценический образ? – предложила я. – Ну, знаешь, как у древних бардов. Венок из сухих листьев? Или, может, такой… драматический плащ?
– Венок? – дедушка посмотрел на меня, как на сумасшедшую. – Ира, мне бы слова выучить.
Игорь, тем временем, отвёл дедушку в сторону, подальше от «этих женских штучек».
– Батя, – начал он, поправляя воротник. – Ты же моряк. Капитан! Ты прочти что-нибудь про море! Про корабли! Или, на худой конец, про Родину! У меня есть в заначке стихи хорошие, ещё из курсантской молодости.
Дедушка только махнул рукой:
– Да я уже пообещал Глебу. Слово дал.
Леночка, естественно, снимала каждый момент этих «творческих исканий». «Мастер-класс по подготовке к конкурсу чтецов в русской глубинке!» – подписывала она свои сторис, добавляя драматические фильтры. Она даже пыталась научить дедушку делать «эмоциональное селфи» во время чтения. А ещё в какой-то момент, пытаясь найти нужный ракурс, она притащила в гостиную старый рыболовный буй Василия Петровича, который служил ему вместо якоря для лодки. Буй, исцарапанный и облепленный ракушками, лежал посреди ковра, и никто не знал, как он там оказался.
На следующий день погода будто решила подыграть драме. Мокрый снег превратился в ледяной дождь, а порывистый ветер гнул деревья к земле. По дороге в Дом Культуры, старенький «Москвич» дедушки постоянно заносило, и Игорь, который сидел за рулём, нервно ругался.
В Доме Культуры царила атмосфера деревенского праздника. Собрались все Малые Кочки. Жюри, состоящее из местной учительницы литературы, заведующей клубом и председателя колхоза, с важным видом сидело за столом, украшенным искусственными цветами.
Мы сидели в первом ряду. Миша, наш будущий балерун, сидел на краешке стула, готовый в любой момент подскочить. Глеб, в своей чёрной футболке, с лицом, полным торжественной мрачности, держал в руках папочку со стихами дедушки. Леночка бесшумно сновала между рядами, снимая «эмоции зрителей».
Наконец, объявили дедушку. Он вышел на сцену, немного сутулый, но с неожиданно твёрдым взглядом. Глеб торжественно вручил ему папку. Дедушка откашлялся.
– Уважаемые… – начал он, и тут же запнулся. – Я, значит, прочитаю вам… стихотворение… про боль.
В зале повисла тишина. Дедушка открыл папку. Его глаза пробежались по строчкам.
– «О, жизнь моя, ты болью полна,
Как трюм, где гниёт морская волна!
И в этой бездне, где свет не видать,
Лишь матюги могут меня спасать!»
В зале кто-то охнул. Я почувствовала, как моё лицо наливается краской. Игорь окаменел. Миша дёрнул меня за рукав:
– Мама, он сказал «матюги»!
Дедушка, похоже, вошёл в раж. Он читал с надрывом, с такой искренней интонацией, что я на секунду подумала, что он сам это написал.
– «Твои рассветы – сплошная тоска,
Моя душа – словно ржавая доска!
И вот стою я, блин, пред вами тут,
А в сердце только боль и лютый…»
В этот момент случилось нечто невообразимое. Игорь, мой муж, с криком «Батя, не надо!», вскочил со своего места и рванул к сцене. Одновременно с ним я, Ирина, с не менее отчаянным воплем «Игорь, что ты делаешь?!» тоже бросилась вперёд.
Мы оба выскочили на сцену. Игорь, пытаясь перебить дедушку, начал громко декламировать:
– «Море зовёт! Море зовёт! Нас шторм не сломит, корабль не согнёт!»
А я, отталкивая его в сторону, срывающимся голосом пропела, как будто пытаясь усыпить ребёнка:
– «О, природа-матушка, ты наш друг! С тобой цветёт душа вокруг!»
Мы сцепились прямо на сцене, пытаясь перекричать друг друга и дедушку, который, не обращая на нас внимания, продолжал свою «протестную» поэзию:
– «…а в сердце только боль и лютый, ёкарный бабай!»
Вот это было оно. Тот самый момент, который Миша потом цитировал три года. Зал взорвался хохотом. Кто-то аплодировал. Леночка, дрожащими руками, снимала всё это крупным планом. В какой-то момент дедушка, увлекшись чтением, махнул рукой, и из кармана его пиджака выпал скомканный, пахнущий рыбой носовой платок, которым Василий Петрович обычно протирал свой мотоцикл. Он упал прямо к ногам заведующей клубом, которая сидела в жюри, и она, кажется, даже не заметила этого в общем безумии.
Дедушка, совершенно не смутившись нашим вмешательством, закончил своё выступление и, к всеобщему изумлению, получил первое место. Жюри, видимо, решило, что это был верх авангарда и смелости. «Протестное искусство! Настоящий глас народа!» – прокомментировала учительница литературы, вытирая слезы смеха.
Мы с Игорем стояли на сцене, красные как раки, пытаясь отдышаться.
– Ты зачем полез?! – прошипел Игорь, сверля меня взглядом.
– А ты чего?! – ответила я, задыхаясь от негодования. – Я хотела спасти! Он же такое читает!
– Я думал, он просто про Родину прочитает! – Игорь махнул рукой на дедушку, который уже пожимал руки членам жюри. – Я ему «Варяга» подсунул! Он сказал, выучит!
– А я ему про цветущие луга! – воскликнула я. – Он обещал! Ты вообще знаешь, сколько я просидела над этим стихотворением, подбирая рифмы про ромашки и росу?
– Какие ромашки, когда человек про море должен петь?! – Игорь чуть не схватился за голову. – Семь морей за спиной, а он про ромашки!
Тут к нам подбежал Глеб, сияющий.
– Дедушка победил! – он обнял нас обоих. – Моё стихотворение! Я знал, что оно сильное!
Миша, наш балерун, уже стоял на сцене, пытаясь исполнить что-то вроде победного танца, используя фуэте и пируэты, которые он так тщательно репетировал в коридоре. А Леночка выкладывала в свой блог сторис под названием «Победитель с протестной поэзией, или как два родителя пытались спасти дедушку от славы», собирая тысячи лайков и комментариев.
Домой мы возвращались молча. Дедушка сидел довольный, поглаживая свою грамоту. Глеб что-то вдохновенно записывал в блокнот. Миша напевал под нос, вспоминая «ёкарный бабай» и пританцовывая в тесном салоне «Москвича».
Это был худший и лучший день в нашей жизни, и всё из-за одного стихотворения. С тех пор дедушка стал местной знаменитостью. Его даже стали приглашать на местные праздники, чтобы он читал «протестные стихи», которые Глеб теперь регулярно сочинял. Глеб получил свой первый «заказ» – написать оду на юбилей местному фермеру, но с «элементами тёмного реализма», и заработал целых триста рублей. А Миша поставил свой танец «Запретная поэзия», который потом с успехом исполнил на школьном утреннике, вызвав легкий шок у директора.
Игорь и я до сих пор иногда переглядываемся и вспоминаем наш синхронный бросок на сцену. Мы так и не признались друг другу, что каждый из нас втайне от другого пытался «спасти» дедушку, подсунув ему свой вариант стихотворения. Хотя, возможно, в этом и был весь смысл – наша попытка контролировать хаос, который в итоге оказался куда более живым и весёлым, чем любая наша тщательно продуманная схема.
А фуражка Василия Петровича, которая оказалась на голове у Глеба в то утро, теперь стоит на полке в нашей гостиной, рядом с грамотой дедушки за первое место. Рыболовный сачок Василия Петровича так и не вернулся на чердак, он теперь гордо висит над нашей кроватью как символ того дня. И иногда, проходя мимо, я замечаю, что в фуражке лежит небольшой, но очень пахнущий рыбой, носовой платок, а рядом с ним — маленький сухой букет из водорослей, который, видимо, Миша принёс в качестве подарка дедушке. Видимо, сосед Василий Петрович так и не понял, куда деваются его вещи. А мы и не спешили ему объяснять. Это было слишком по-нашему – оставить кусочек абсурда как напоминание о том, как однажды целый мир перевернулся в Малых Кочках из-за одного «ёкарного бабая».
Поддержите автора — подпишитесь на наш канал в Дзен.