— Ма-а-ам, Дима мой последний кусок пиццы съел! Он вообще понимает, что это МОЙ? — раздался затяжной, как скрип несмазанной двери, вой из недр кухни. Это наша старшая, Вероника, известная в узких семейных кругах как «Капризуля Всея Руси». Она, кажется, родилась с выражением лица «недовольна», и за свои двенадцать лет ни разу не изменила себе. Даже в этот рождественский вечер, когда за окном Тула блестела инеем под миллионом звёзд, а в доме стоял такой гвалт, что, казалось, мы празднуем не день рождения десятилетнего сына, а высадку инопланетян, и даже не одну.
— Вероника, Дима именинник, а пиццы там было, кажется, штук пятьдесят, — пропищала я, пытаясь перекричать визг очередного радостного ребёнка, которому только что удалось опрокинуть тарелку с оливье на новый ковёр. Ковёр, кстати, был из Икеи. Икеи, которой больше нет, и ковёр этот теперь предмет почти музейной ценности, или, как выразился мой муж, геолог Пётр Шишмарёв, «артефакт доисторической эпохи, требующий немедленной консервации». Пётр, высокий, крепкий мужчина с вечно пыльным от экспедиций рюкзаком и таким же пыльным, но добрым взглядом, сейчас пытался руководить эвакуацией оливье с ворса при помощи лопатки для торта. Выглядело это так, будто он в очередной раз пытается извлечь древнюю окаменелость из вечной мерзлоты. И, надо сказать, весьма успешно, учитывая масштабы «раскопок».
Моё сердце, профессионального косметолога-эстетиста, страдало от каждого пятнышка, каждой царапины, каждого облупившегося уголка обоев. А их, этих уголков, сегодня было... ну, очень много. Особенно в зоне действия нашей младшенькой, Евы, девятилетней художницы-абстракционистки. Её последний «шедевр» — крупноформатный портрет домашнего кота в стиле кубизма, выполненный фломастерами на пастельных обоях в гостиной, — был лишь каплей в море творческого беспорядка, оставленного ею за последнее время. Сегодня же, под предлогом «праздник, можно всё», Ева раздала всем желающим младшего возраста акварельные краски и, кажется, они коллективно решили переосмыслить концепцию «свободной росписи стен». Я уже видела в глазах Петра тот самый геологический блеск, предвещающий, что завтра он будет анализировать состав краски на стенах, пытаясь определить её происхождение и степень опасности для ремонта, а заодно искать следы внеземных цивилизаций.
Средняя дочь, Маша, наш юный шахматный гений, сидела в самом эпицентре этого хаоса, окружённая толпой мальчишек, которые, кажется, прибежали сюда специально, чтобы посмотреть, как она играет в шахматы. И она играла. С невозмутимым видом, достойным гроссмейстера на чемпионате мира, Маша двигала фигуры, попутно давая указания по передвижению мебели для организации импровизированной танцевальной площадки. Из-за её спины доносились обрывки фраз: «Ладья на D8, мат в три хода!» и тут же: «А теперь, Вася, подвинь эту тумбочку, чтобы Светка могла танцевать брейк-данс!» В её мире всё было логично и подчинялось строгим правилам, даже хаос дня рождения не мог поколебать её внутренней дисциплины. Она была островом стабильности в бушующем океане.
Наш дом, вообще-то, не рассчитан на такие массовые мероприятия. Мы живём в обычной трёхкомнатной квартире в Туле, и она, как любая трёхкомнатная квартира, предполагает наличие двух-трёх, ну максимум пяти гостей, а не тридцати двух шахматистов и их восьми сопровождающих, которые почему-то решили, что диван — это батут, а портьеры — идеальное место для пряток. Но не сорока! Сорока! Я до сих пор не могла поверить, что Пётр, мой муж, геолог, который способен с математической точностью рассчитать маршрут экспедиции через дикие тундры, абсолютно не способен оценить количество детей, когда его сын Дима заявляет: «Мама, пап, я пригласил *несколько* друзей». Слово «несколько» в словаре Шишмарёвых, видимо, означает «все, кого я знаю, и ещё их знакомые, и их знакомые, и двоюродные братья, и все, кто был рядом в момент раздачи приглашений». И вот теперь эти «несколько друзей» толпятся в коридоре, пытаются одновременно снять куртки, которые падают на пол, образуя гору из синтепона и пуха, и кричат наперебой, требуя продолжения банкета и, возможно, места для установки палатки.
— О, а я вам говорю, Вероника, чёлка у вас совсем не держит форму, — раздался бодрый, слегка скрипучий голос моей кумы Светланы. Кума, по профессии парикмахер, приехала к нам погостить на Рождество из Рязани и уже успела предложить подстричь всех, от кота до почтальона, «прямо за столом, ножницы всегда с собой!». Сегодня её взгляд пал на Веронику, которая в очередной раз заламывала руки из-за съеденного куска пиццы. — Вот тут бы миллиметра три убрать, и сразу вид другой! Свежесть, лёгкость, элегантность! И никаких вишен! Точно говорю, чёлка — это ваш камень преткновения.
Вероника, забыв о пицце, посмотрела на куму как на спасителя, предложившего ей способ избежать мира, где Дима ест её пиццу, и где она вечно несчастна.
— Правда? Мне можно? — её голос прозвучал почти без нытья, в нём даже промелькнула искра надежды.
— Конечно! — Кума Светлана уже доставала из своей необъятной сумки небольшой дорожный набор: расчёску, ножницы и накидку. Я закрыла глаза. Сейчас она начнёт творить свою магию прямо в коридоре, среди горы курток и промокших от снега ботинок. И это в день рождения сына. Моего сына, который, к слову, выглядел вполне довольным происходящим. Он, герой сегодняшнего дня, носился по квартире с возгласами, похожими на боевой клич дикаря, преследуя кого-то с подушкой и явно получая от этого первобытное удовольствие. Он был в своей стихии.
Тем временем, в кухне, Пётр, геолог, обнаружил ещё один «артефакт», который явно требовал его профессионального внимания.
— Смотри, Лена! Это же карта! — Его палец указывал на кусок обоев, который младшая Ева, видимо, попыталась превратить в наглядное пособие по географии. — Здесь, судя по всему, изображён разлом. И вот тут, видишь, начинается эрозия. Прямо у двери! Словно Тула решила расширить свои границы прямо у нас в прихожей.
Я вздохнула. Эрозия была не только на обоях, но и, кажется, в моей душе.
— Пётр, это Ева просто карандашом черкала. Никакого разлома. И эрозии. Просто ремонт. А вот это, — я указала на кляксу из красной краски, похожую на кровоподтёк, — это, кажется, последствия битвы за последние печеньки, причём битва была эпичной, судя по масштабам.
И тут я вспомнила про наши билеты. Билеты на рождественский спа-уикенд в Сочи! Это был подарок, который мы с Петром сами себе сделали, чтобы хоть немного отдохнуть после всех праздников, особенно после новогоднего марафона с родственниками. Вылет должен был быть завтра утром. Завтра! А сейчас я стояла посреди квартиры, которая выглядела как после небольшой геологической катастрофы, и понимала, что никакой Сочи нам не светит. Эти билеты, аккуратно распечатанные и положенные на холодильник под магнитом в форме тульского пряника, были нашим маяком надежды. А теперь они стали комическим символом моей собственной наивности и слишком оптимистичного планирования. На них, кажется, была какая-то мелкая надпись, которую я не удосужилась прочитать, ибо кто читает мелкий шрифт, когда речь идёт о заслуженном отдыхе? Но сейчас это было неважно. Важно было то, что я видела их будущее – помятыми, испачканными, возможно, с каким-нибудь новым абстрактным рисунком от Евы, который будет изображать горные хребты Сочи в стиле примитивизма.
— Пётр, помнишь, мы договаривались? — начала я, пытаясь говорить максимально спокойно, почти шёпотом, чтобы не спровоцировать новую волну шума. — Про завтра. Про Сочи.
Пётр, который всё ещё изучал «геологическую карту» на обоях, поднял на меня свои синие, как северное сияние, глаза.
— А? Сочи? Ах да. Завтра. А во сколько вылет, кстати?
— В семь утра.
Он посмотрел на часы. На часах было девять вечера. А в квартире – сорок орущих детей, кума с ножницами и запах жжёного попкорна из микроволновки, который кто-то явно забыл.
— М-да, — протянул он. — Стратиграфическая последовательность событий явно нарушена. Шансы на вылет обратно пропорциональны энтропии в помещении, а также количеству фломастеров, оставленных на видном месте.
Я лишь обречённо кивнула. Мои шансы на вылет были теперь ниже плинтуса.
В этот момент Маша, наш шахматный гений, подошла к нам, держа в руках блокнот и карандаш. Её лицо было серьёзным, как у маршала, планирующего наступление.
— Мама, папа, я рассчитала. Если мы разделим всех гостей на три группы, то можно избежать схваток за ресурс. Первая группа — любители сладкого, они сейчас в кухне, там осталось всего полтора кекса. Вторая — активные, они в гостиной, там уже сломали одну ножку у журнального столика. Третья — интеллектуалы, они играют в «Крокодила» в спальне. Но там уже двое уснули и, кажется, один плачет, потому что его не взяли в команду. И, кстати, Дима съел весь торт, а Вероника плачет, что он не тот, который ей нравился, а тот, который она ненавидит.
— Маша, — я попыталась улыбнуться, хотя уголки губ дрожали от усталости, — ты превзошла себя. Это настоящий стратегический гений.
— Это простая логика, — ответила она. — Ход конём, так сказать. Но позиция очень сложная, с множеством вариантов развития.
Дима, наш виновник торжества, внезапно материализовался рядом со мной, весь в конфетти и шоколаде, словно только что выпал из рождественской хлопушки.
— Мама, а можно ещё час поиграть? Ну, пожалуйста! Я же именинник! И мы ещё не разбили пиньяту!
— Дима, солнышко моё, — начала я, но тут же увидела Петра, который потянулся к телефону, его взгляд был сосредоточен, как будто он набирал координаты для спутниковой связи с базой.
— Пётр, что ты делаешь? — мой голос прозвучал резче, чем я хотела.
— Вызываю МЧС. Здесь явно нужно вмешательство внешних сил. Может, они эвакуируют пару десятков. Или хотя бы помогут понять, как набрать обратно сорок детей в три комнаты. Это сложнее, чем эрозия почвы и анализ горных пород вместе взятые. Это форс-мажор природного масштаба.
— Не надо МЧС! — закричала я, представив заголовки в тульских газетах. — Это же рождественский вечер! Соседи нас проклянут!
Как назло, в этот момент раздался стук в дверь. Сильный, настойчивый стук, который мог бы разбудить покойника.
— Кажется, соседи уже прокляли, — пробормотал Пётр, открывая дверь. На пороге стояла тётя Валя с пятого этажа, с бигуди на голове, в пышном халате в розочки и выражением лица, предвещающим бурю.
— Шишмарёвы, вы что, там слона празднуете?! У меня штукатурка сыплется! И вообще, у вас там кто-то визжит так, будто его режут! Это что, ваша Вероника? Опять из-за пиццы?
— Тёть Валь, это мальчики играют в «войнушку» с подушками, — я попыталась выдавить улыбку, которая, скорее всего, выглядела как нервный тик. — А Вероника плачет, потому что Дима съел её кусок пиццы, это очень личная трагедия.
Тётя Валя понюхала воздух, причём делала она это с такой сосредоточенностью, будто была ищейкой на следе преступника.
— И чем это у вас так пахнет? Кошачьей мочой, карамелью и какой-то химией? У вас что, кошка писает в сироп?
— Это Ева рисовала, акварель, — виновато ответил Пётр, словно пытаясь объяснить состав ископаемых отложений.
— А это, тёть Валь, вам точно нужно чёлку подравнять! Она у вас совсем форму потеряла, — тут же вклинилась кума Светлана, выскакивая из коридора, где она только что закончила стричь Веронике кончики. — Прямо вот тут, я сейчас! У меня ножницы с собой! Пять минут, и вы будете выглядеть на десять лет моложе!
Тётя Валя, ошарашенная таким напором, отступила на шаг, её глаза расширились, как блюдца.
— Да вы что, совсем?! — И, махнув рукой, громко хлопнула дверью, сотрясая остатки нашей и без того хрупкой штукатурки.
Я посмотрела на Петра. Он посмотрел на меня. В этот момент, среди грохота, криков и запаха пиццы с акварелью, я вдруг вспомнила про наш с ним спор. Когда Дима сказал про «несколько друзей», Пётр, с его геологической уверенностью, заявил, что будет максимум десять, ведь «в нашей тундре больше не водится, это же вам не тропики». А я, как косметолог, привыкшая к точным расчётам до миллиграмма, поставила на двадцать, аргументируя, что «современные дети – это такие же организмы, как и взрослые, и они размножаются в геометрической прогрессии, особенно в условиях праздничного ажиотажа». Мы даже шутя поспорили, кто из нас первым признает поражение. Призом должна была стать банка эксклюзивного крема для лица для меня и новый походный термос для него. И вот сейчас, глядя на эти сорок (или уже больше?) тел, перекати-поле, заполняющих каждый сантиметр нашей квартиры, я поняла, что мы оба проиграли. С треском. И даже не из-за количества, а из-за *качества* этого праздника, которое явно вышло из-под контроля.
— Сорок один, — вдруг объявила Маша, которая всё это время вела свой собственный подсчёт, не отрываясь от шахматной доски. — С тётей Валей было сорок два. Но она ушла. Хотя оставила после себя чёткий след присутствия.
— То есть, я проиграл, — мрачно произнес Пётр, его голос был глух, как эхо в пещере. — И ты, Лена, тоже.
— Мои двадцать кажутся теперь просто мизерными, — согласилась я. — Нам теперь этот крем и термос самим покупать придётся. Какая несправедливость.
— Зато, — сказал Пётр, обводя рукой разруху, — мы можем считать, что провели уникальное полевое исследование динамики детских масс в ограниченном пространстве. С точки зрения геологии, это чистейший хаос, ведущий к размыванию пород и образованию новых слоёв отложений из крошек и конфетти.
— А с точки зрения эстетики, — добавила я, — это катастрофа, требующая немедленной инъекции ботокса в стены и усиленной программы детокса для мебели, а для нас с тобой – курс интенсивного антистрессового массажа.
Дети, кажется, и не заметили нашего момента откровения и философских рассуждений. Они продолжали веселиться, как будто мир вот-вот перестанет существовать, и это их последний шанс выплеснуть всю энергию и разгромить всё, что ещё осталось неразгромленным. Младшая Ева, вдохновлённая хаосом, принялась рисовать новый, ещё более масштабный шедевр на потолке, используя для этого валик для краски и какой-то ярко-жёлтый состав, который я не помнила, чтобы покупала. Возможно, это была акварель, смешанная с кетчупом. Дима, наконец, устал от погони с подушкой и теперь сидел на полу, разбирая подарки, среди которых, к моему ужасу, обнаружился новенький барабан. Я представила, как наша средняя, Маша, будет использовать его для отбивания ритма своих шахматных партий, а Вероника будет ныть, что барабан слишком громкий.
— Я говорю, Лена, вот тут бы проредить, — кума Светлана снова появилась рядом, на этот раз разглядывая мои волосы с профессиональным интересом. — У вас такая густая грива, что любой парикмахер обзавидуется! Только мешает вам, не даёт раскрыться вашей внутренней эстетистке! Надо бы убрать лишний объём, тогда и цвет заиграет по-новому.
— Светлана, пожалуйста, не сегодня, — я отмахнулась, чувствуя, как последние силы покидают меня. — Я себя чувствую, как будто сама после геологической экспедиции, только без шапки и с перманентным макияжем, который вот-вот потечёт от стресса.
— Ну как хотите, — пожала плечами кума. — А я вот тут Веронике чёлочку сделала, совсем другой вид! Хотите посмотреть?
Вероника, которая до этого страдала, теперь гордо демонстрировала свою новую, ровную, но чуть коротковатую чёлку. Она выглядела довольной. Впервые за весь вечер. Может быть, иногда, чтобы найти покой в душе, нужно просто дать подстричь себе чёлку? Возможно, в этом и заключался секрет вселенского счастья.
Часы ползли медленно, как ледник, движущийся по скалам. Одиннадцать вечера. Двенадцать. Один. Постепенно, один за другим, родители стали забирать своих чад. Каждый пришедший выглядел немного озадаченным, глядя на то, что осталось от нашей квартиры. Некоторые даже пытались помочь собрать разбросанные игрушки, но быстро сдавались, понимая масштаб трагедии.
— Спасибо за такой… незабываемый вечер! — сказала одна из мам, уводя своего сына, чьи щёки были перемазаны чем-то зелёным и подозрительно блестящим.
— Да уж, Дима сегодня задал жару! — вторил ей отец другого ребёнка, держа в руках испачканную картину Евы, которую его сын почему-то решил забрать домой, вероятно, для дальнейшего изучения в школьной лаборатории.
Когда последний гость, наконец, покинул наш дом, и дверь тихонько прикрылась, в квартире воцарилась такая тишина, что звёзды за окном, казалось, зашептали. Рождественский мороз всё ещё обнимал Тулу, но внутри было тихо и... разрушительно.
Пётр опустился на диван, который теперь больше напоминал поле битвы, усыпанное фантиками и остатками крема.
— Ну что, Лена. Наша Тундра потерпела фиаско. Не выдержала напора.
Я села рядом, стараясь не задеть пятно от торта.
— А моя косметологическая клиника – полный коллапс. Требуется полный апгрейд и глубокий пилинг всего помещения.
Внезапно, Маша, которая, видимо, всё это время дремала за шахматной доской, подняла голову, её глаза были ясными, как после хорошей партии.
— Я думаю, это была интересная партия. Нестандартная. Но ходов было много. И вы оба проиграли.
— Мы это уже поняли, Машенька, — улыбнулась я, хотя улыбка получилась вымученной.
Я подошла к холодильнику и взяла те самые билеты в Сочи. На них, прямо на моём имени, красовался жирный отпечаток пальца, измазанный шоколадом и, кажется, жёлтой акварелью, которая пахла чем-то сладковатым. И вот тут-то я увидела ту самую мелкую надпись, которую проигнорировала, полагая, что это стандартный рекламный текст. «Билеты действительны при предъявлении справки о санитарно-эпидемиологическом благополучии всех членов семьи, выезжающих на отдых». Моя челюсть отвисла. После ТАКОГО дня рождения, когда в квартире перебывало сорок детей с неизвестным эпидемиологическим статусом, некоторые из которых явно принесли с собой свои маленькие тульские вирусы, о каком благополучии могла идти речь? Это была не просто ошибка в брони, это была насмешка судьбы. Ирония судьбы по-тульски, завернутая в обёрточную бумагу из хаоса.
— Пётр, — выдавила я, чувствуя, как к горлу подкатывает истерический смешок. — Наши билеты. Они требуют справку о благополучии.
Пётр взял билеты, пробежал глазами. Его геологическое чутьё, обычно такое верное, сейчас явно давало сбой.
— Ну да. Стандартная процедура. А что? Мы же здоровы, как камни.
— Пётр, после сегодняшнего дня, когда Дима чихнул на торт, Вася разлил компот на ковёр, а Ева размазала краски по всему, что движется, включая нашего кота… Какое благополучие? Я чувствую себя инкубатором для всех известных науке микробов.
Он посмотрел на меня, потом на билеты, потом на спящего Диму, который, кажется, улыбался во сне, видя, вероятно, сон о новой пиньяте.
— Ну, — сказал он, с какой-то удивительной безмятежностью, — зато мы точно знаем, что наш иммунитет теперь закалён, как сталь. И, знаешь, Лена, несмотря ни на что… было весело. Очень.
Я посмотрела на него. На нашего сына. На спящих дочерей: Веронику, которая мирно посапывала с новой чёлочкой, впервые за день выглядя абсолютно довольной; Машу, которая улыбалась во сне, вероятно, разыгрывая партию с самой собой, где она ставит мат всему миру; и Еву, которая, кажется, спала прямо на своём новом потолочном шедевре, обняв валик для краски.
— Весело, да, — согласилась я, улыбаясь. — Настолько весело, что наши соседи теперь, вероятно, тоже считают, что в Туле открылся новый разлом земной коры. Только не геологический, а… семейный. И билеты эти, — я помяла их в руке, — теперь наш новый семейный амулет. Напоминание о том, что планировать что-либо в нашей семье – занятие неблагодарное и заранее обречённое на провал. А вот жить – очень даже. И принимать всё как есть.
Кума Светлана, которая, как оказалось, тоже не спала, а, видимо, приводила себя в порядок после своих парикмахерских экспериментов, вышла из ванной комнаты.
— А я всё-таки подстригла себе кончики, — гордо заявила она, поправляя свою причёску, которая теперь выглядела идеально. — Знаете, Лена, иногда, чтобы почувствовать себя лучше, достаточно просто убрать всё лишнее.
Я посмотрела на неё, потом на билеты, потом на беспорядок вокруг, который, казалось, улегся, но никуда не исчез.
— Светлана, вы даже не представляете, насколько вы правы. Только "лишнего" у нас, кажется, теперь на целый самолёт.
И вот так, под рождественскими звёздами Тулы, среди разбросанных фантиков, остатков пиццы, абстрактных картин на стенах и пола, мы стояли – я, геолог Пётр, парикмахер Светлана и трое наших дочерей, не считая спящего сына. Усталые, но почему-то счастливые. Ведь главное, что мы были вместе. И что, несмотря на весь хаос, никто не потерял ни одной конечности. А ковёр, кажется, ещё можно было спасти. Или, по крайней мере, Пётр мог бы попробовать его геологически законсервировать до лучших времён.
Поддержите автора — подпишитесь на наш канал в Дзен.